Долгий путь Уинстона Черчилля к Дарданеллам

«Мне кажется, что до сих пор  история не знала
отвлекающих военных операций, 
 равных этой по значимости, масштабам,  
а также по насущности преследуемых
с ее помощью стратегических, политических 
и экономических целей»
Уинстон Черчилль, 5 июня 1915 года

В широко известном читателю очерке французского историка Франсуа Бедариды «Черчилль» можно натолкнуться на довольно критическое (порою даже неоправданно порицаемое) описание одного мрачного эпизода из жизни британского государственного деятеля[1]. Речь идет о печально известной Дарданелльской операции и той роли, которую сыграл сэр Уинстон Черчилль в ее провале. Действительно, велик соблазн направить в сторону последнего отравленные ядом ненависти стрелы: достаточно вспомнить 7 августа 1915 года, когда сотни солдат и офицеров 3-й легкой конной бригады АНЗАК бессмысленно гибли на хребте «Nek» — как позже вспоминал подполковник Ноэль Мюррей Брэйзир, «все это было не более чем кровавое убийство». Тем не менее, в тот же день гросс-адмирал Kaiserliche Marine Альфред фон Тирпиц сделал у себя в дневнике следующую весьма важную запись[2]:




 «Со вчерашнего дня в Дарданеллах идут тяжелые бои. Если Дарданеллы падут, то исход мировой войны будет не в нашу пользу»

Две приведенные оценки являются ярким примером того, насколько сильно тактические ошибки могут повлиять на воплощение в жизнь самых амбициозных и далеко идущих стратегических решений. Однако, в рамках данного очерка я не буду рассматривать вопрос о непосредственном употреблении военной силы командованием Антанты в ходе указанной кампании, но сосредоточусь исключительно на рассмотрении перспективы самого «плана Черчилля» – таковой, по моему мнению, действительно подавал надежды на быструю победу союзников в Великой войне.

Сначала нам приличествует рассмотреть вопрос о том, какие факторы обусловили выбор Дарданелл как нового центра прилежания военных усилий союзников. Так, к началу 1915 года военное руководство стран Антанты оказалось, во-первых, перед фактом позиционного застоя во Франции; во-вторых, необходимости выхода из этого тупика до момента падения Российской империи; в-третьих, возможности добиться этого за счет проведения масштабных морских, сухопутных и политико-стратегических операций на новых театрах боевых действий[3]. Открытие последних рассматривалось на северном и южном флангах Mittelmächte.

Сразу отмечу, что два представленных ниже проекта явились результатом интеллектуальных усилий так называемой британской «восточной школы», представители которой, как и сам Уинстон Черчилль[4], были склонны рассматривать союз противников как единое целое[5]. Эта идея, в сумме с изменением подхода к оценке расстояния и подвижности в условиях современной войны, позволяла мыслить удар на отдаленном театре войны как аналог удара по стратегическому флангу оппонента. К тому же, два направления открывали возможность для проведения амфибийной операции – наилучшего средства стратегии Британии, основывающейся на широком использовании преимуществ морской державы[6].

Говоря про северный фланг, мы затрагиваем интересы таких государств как Голландия, Дания, Норвегия и Швеция. В определенной мере упомянутые страны находились в двойственном внешнеполитическом положении: с одной стороны, они были связанны тесными узами с Германской империй, а с другой – опасались быть раздавленными Гогенцоллернами и повторить тем самым судьбу Бельгии. Кроме того, Норвегия и Швеция испытывали страх перед Россией, поэтому и еще до их возможного вступления в войну союзники должны были предоставить таковым необходимую защиту на суше и на море. Таким образом, в случае выбора северного фланга, Антанта получала доступ к бесценным для флота Его Величества островам Голландии, территориям этой страны и ее военном мощностям, а датский ключик от ворот Балтийского моря позволял наладить военно-экономический контакт с Российской империей. Что же касается Норвегии и Швеции, то они могли стать базами для дальнейших военно-морских и сухопутных операций союзников[7].

Небезынтересно обратиться к некоторым деталям потенциально возможной операции. В декабре 1914 года на заседании Военного совета Уинстон Черчилль предлагал реализовать трехфазный план наступления на северном фланге Центральных держав: прежде всего флот Его Величества должен был очистить внешние моря, затем – заблокировать флот Германской империи, и только после войти в Балтийское море[8]. Уже 29 декабря в своей записке Премьер-министру Великобритании Герберту Генри Асквиту Первый лорд Адмиралтейства конкретизировал свое видение возможной кампании[9]:

«…Если вы считаете невозможным или неоправданно дорогостоящим прорыв германских линий на существующих фронтах, разве не должны мы, получая все новые силы использовать их на новых рубежах, давая России возможность сделать то же самое? Вторжение с моря в Шлезвиг-Гольштейн немедленно поставит под угрозу Кольский канал, и тогда Дания сможет присоединиться к нам, доступ же в Данию открывает ворота на Балтику. Британское господство на Балтийском море создает возможность высадки русских армий не далее 90 миль от Берлина; тогда враг, удерживаемый по всему фронту, будет вынужден отражать очередные атаки на жизненно важные для него пункты, истощая силы на возросшей протяженности фронта»

Главным условием реализации данного проекта являлась блокада выхода из Гельголандской бухты и захват германского острова в качестве заморской базы – это позволяло обеспечить защиту Великобритании от вторжения или высадки вражеского десанта. В качестве дополнения рассматривался вопрос о захвате острова Боркум, поскольку, по мнению Уинстона Черчилля, после этого должен был последовать уход германского флота з Северного моря в защищенные гавани, где его можно было бы заблокировать минными полями[10].

Не менее благоприятные возможности для дальнейших действий союзников предоставляло южный фланг: в противовес «нейтральному» северному направлению, на нем уже велись ожесточенные бои между Сербией и Австро-Венгрией, тогда как Османская империя приняла историческое решение присоединиться к Центральным державам. Другие же местные силы, хотя и сохраняли выжидательную позицию, однако с понятным коварством взирали на лоскутную империю Габсбургов и больного человека Европы: Румыния жаждала заполучить Трансильванию, Болгария мечтала об Адрианополе, линии Энос-Мидия и контроле над Константинополем, а Греция вынуждена была наблюдать за тем, как отдельные провинции и острова с преобладающим греческим населением пребывают в ярме Порты. При объединении сил Румынии, Болгарии, Сербии и Греции под верховенством Британской империи на южном фланге создавалась реальная возможность вывода Турции из войны и открывалась перспектива давления на Австро-Венгрию с юга. В свою очередь овладение Босфором позволяло создать новую транспортную артерию, способную питать военный организм Российской империи. К тому же успех союзников на Балканах мог побудить Италию присоединиться к Антанте[11].

Вообще первые предложения перейти к сколь-нибудь активным действиям на данном фланге принадлежали Премьер-министру Греции Элефтериосу Кириаку Венизелосу, который 19 августа 1914 года с согласия Короля Константина I в официальном порядке уведомил союзников о готовности предоставить в их полное распоряжение все военные и морские ресурсы страны.  Впрочем, предложение Афин было отклонено Министром иностранных дел Эдвардом Греем из-за риска ответного объявления войны Турцией и Болгарией. К тому же, британские политики тешили себя мыслью, что им все же удастся удержать Стамбул от вступления в войну[12]. Подчинившись решению кабинета Уинстон Черчилль все же продолжал работу над проектом создания «балканской конфедерации». В частности, 4 сентября 1914 года после одобрения со стороны Foreign Office он отправил нижеследующую телеграмму главе британской военно-морской миссии в Греции контр-адмиралу Марку Керру[13]:

«Если разразится война с Турцией, в которой Англия и Греция будут действовать как союзники, Адмиралтейство считает необходимым, в качестве предосторожности со стороны штаба, изучить вопрос о том, какой военной политики следует придерживаться, проконсультировавшись с морским и генеральным штабом Греции. (…) Чтобы получить возможность применить самый правильный и очевидный способ нападения на Турцию (то есть немедленно ударить ей прямо в сердце), греческая армия должна, воспользовавшись господством на море, захватить полуостров Галлиполи, что откроет доступ в Дарданеллы и позволит англо-греческому флоту в Мраморном море атаковать и потопить германские корабли. Таким образом, будет обеспечен контроль над ситуацией совместно с Черноморским флотом русских и их вооруженными силами»

Следует добавить, что греческий Генеральшей штаб обладал проработанным планом высадки в Галлиполи и, в случае вступления страны в войну, мог выставить до 250 000 солдат и офицеров. Примечательно, что в ответе контр-адмирала Марка Керра от 9 сентября отмечена готовность военного руководства Греции организации морского десанта только при условии, если Болгария на нападет на нее – в противном случае, по мнению Премьер-министра Греции, ситуация становилась поистине критической. Положение осложнялось еще и тем, что Правительство в Афинах не было склонно всерьез рассматривать поступавшие из Софии заверения о нейтралитете[14]. Возникает закономерный вопрос: где же брать необходимые для высадки войска? Над греками висел дамоклов меч Болгарского царства; доведенная до предела Российская империя не имела возможности отправить через Архангельск или Владивосток необходимые силы; приходившая в себя после Марнского сражения Франция направляла все свои усилия на удержание Западного фронта; сама Британская империя только накапливала мощности в Египте, где бойцы АНЗАК готовились стать ядром армии, призванной ударить в сердце Османской империи[15], решившей в конце октября 1914 года занять свое место в Mittelmächte.

Подводя итог под военно-дипломатической работой союзников, необходимо разъяснить те обстоятельства, которые побудили Лондон избрать южный фланг для нанесения удара по Центральным державам. Весьма примечательны слова самого Уинстона Черчилля на сей счет[16]:

«…операция на юге казалась намного менее масштабной и рискованной: здесь отсутствовал негативной фактор в виде потребности в некоем жизненно важном и необходимом ресурсе. Отсутствовала перспектива сколь-нибудь существенного сопротивления немцев на суше, либо на море. Ни армии, ни флоту не нужно было давать генеральное сражение. Это была вполне второстепенная операция, однако ее результаты могли иметь последствия первостепенного значения. Устранение турецкого фактора и объединение Балканских стран против Германии и Австрии было же столь важной, хоть и не столь насущной и животрепещущей задачей, сколь и господство на Балтике и русское вторжение в Германию с севера. Приз в случае успеха был по меньшей мере равновесомым, хотя и достижим в более отдаленной перспективе, трудности – менее головоломными, ставки – ниже, но и риск- меньше»

Вопрос о том, оправданны ли были подобные оценки или нет, я выношу на суд читателя. Здесь важно отметить позицию военного и политического руководства Великобритании: 1 января 1915 года Министр финансов Дэвид Ллойд Джордж представил документ высочайшей важности, в котором, между прочим, помещалась информация о безосновательности оптимистического взгляда на актуальное военное положение: Россия неуклонно ослабевала и именно этот факт вынуждал Лондон отдать распоряжение о начале операции на Балканском полуострове[17].

Немаловажную роль здесь сыграло направленное Британии Великим князем Николаем Николаевичем прошение о проведении военных демонстраций с целью заставить Порту снять часть своих войск с Кавказского фронта. На следующий день, 2 января, лорд Китченер направил Уинстону Черчиллю записку, в которой прямо указывал на Дарданеллы как на единственное место, где предполагаемая операция могла бы отказать «какой-то эффект и помешать отправке подкреплений на Восток».  В тот же день через Foreign Office британское военное руководство поставило в известность Великого князя о подготовке демонстраций против турок, с тем только предостережением, что таковые могут не принести должных результатов[18]. С этого и начался фазис непосредственной реализации плана кампании в Дарданеллах – на нем мы становимся свидетелями яркого вмешательства того, что прусский военный теоретик Карл фон Клаузевиц называл «трением»[19]:

«Трение – это единственное понятие, которое в общем отличает действительную войну от войны бумажной. Военная машина – армия и все, что к ней относится, — в основе своей чрезвычайно проста, и потому кажется, что ею легко управлять. Но вспомним, что ни одна из ее частей не сделана из целого куска; все решительно составлено из отдельных индивидов, из которых каждый испытывает трение по всем направлениям. (…) Это ужасное трение, которое не может, как в механике, быть сосредоточено в немногих пунктах, всюду приходит в соприкосновение со случайностью и вызывает явление, которых заранее учесть невозможно, так как они по большей части случайны»

Поэтому бессмысленно возлагать всю ответственность за дальнейший провал операции на Уинстона Черчилля: как позже вполне разумно заключил в своем magnum opus британский стратег Бэзил Лиддел Гарт, ошибка была не в самом плане, но в способах его воплощения в жизнь[20] – а за них Первый лорд Адмиралтейства ответственен ровно настолько же, насколько и другие командующее, непосредственно руководившие операцией на разных этапах ее проведения.  Более того, в своих проектах Уинстон Черчилль четко следовал принципам стратегии непрямых действий, считая не бой, но маневр единственным адекватным ответом на реалии позиционной войны со всеми вытекающими отсюда последствиями для жизней простых солдат и офицеров.  И лучшим подтверждением этих слов может стать сдержанный в своем тоне риторический вопрос из цитируемой выше записки Первого лорда Адмиралтейства от 29 декабря 1914 года[21]:

«Разве нет другой альтернативы, кроме как посылать наших солдат во Фландрии грудью на колючую проволоку?»

Что же касается стратегических оценок инициатив Уинстона Черчилля, то их лучшую характеристику мы встречаем у Эриха фон Фалькенгайна – к тому времени начальника Генерального штаба Германской империи[22]:

«Если бы проливы между Средиземным и Черными морями не были наглухо закрыты для сообщений Антанты, значительно уменьшились бы надежды на успешный исход войны. Россия освободилась бы от своей знаменательной изоляции… которая куда надежнее, нежели даже военные успехи, гарантировала нам, что рано или поздно силы этого титана будут подорваны… самим ходом событий»

Довершением этого является признания мозга германской армии генерал-квартирмейстера Эриха Людендорфа – по его мнению, событием, предрешившим судьбу Четвертного союза, стало новое наступление той самой «балканской конфедерации» (пускай и не в полном ее составе), которая 15 сентября 1918 года начала новое наступление на Салоникском фронте. Результатом этой операции стал полный разгром болгарской армии, заставивший Правительство в Софии пойти на мир, который и был подписан 29 сентября. Великая ирония состоит в том, что в этот же день разъяренный своим бессилием и окончательно нравственно разбитый Эрих Людендорф отчаянно метался по своей комнате в отеле «Britannique» в Спа, надеясь воспрепятствовать дальнейшему продвижению Антанты в тыловые районы Австро-Венгрии. В итоге переживший эпилептический припадок герой Льежа принял решение просить о перемирии – таков был итог падения Болгарского царства и нового союзного наступления на Западе[23].

И хотя не в моей компетенции выносить окончательный оправдательный приговор Уинстону Черчиллю, тем не менее, принимая во внимание все вышеописанное – от процесса планирования фланговых операций в кабинетах Лондона до мрачных событий в ставке германского Верховного командования – остается лишь указать на несостоятельность многих направленных в его адрес обвинений. В 1914-1915 годах Первый лорд Адмиралтейства проявил должную гибкость мышления, деятельные выражения которой, однако, столкнулись с вихрем типичных военных случайностей. Но, быть может по воле Провидения, этим последним спутникам любого стратега не удалось преодолеть великую оптимистическую силу Уинстона Черчилля к борьбе – силу, устремившую его к победе в предстоящих великих катаклизмах ХХ века.

Родион Пришва   

Примечания 




[1] Бедарида Ф. Черчилль. М.: Молодая гвардия, 2011. С. 103-116.

[2] Гилберт М. Первая мировая война. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2016. С. 254.

[3] Черчилль У. Мировой кризис. Часть II 1915 год. М.: Принципиум, 2015. С. 19.

[4] Гарт Б.Л. Стратегия непрямых действий. М.: АСТ, 2014. С. 257.

[5] Гарт Б.Л. История Первой мировой войны. М.: АСТ, 2014. С. 167.

[6] Ibid.

[7] Черчилль У. Мировой кризис. Часть II 1915 год. М.: Принципиум, 2015. С. 19-20.

[8] Ibid. С. 28.

[9] Ibid. С. 31-33.

[10] Ibid.

[11] Ibid. С. 20.

[12] Черчилль У. Мировой кризис. Часть I 1911-1914 годы. М.: Принципиум, 2014. С. 493 – 494.

[13] Ibid. С. 496 – 497.

[14] Ibid.

[15] Ibid. С. 506.

[16] Черчилль У. Мировой кризис. Часть II 1915 год. С. 34.

[17] Ibid. С. 80.

[18] Ibid. С. 81-82.

[19] Германская военная мысль. М.: Астрель, 2012. С. 191-192.

[20] Гарт Б.Л. Стратегия непрямых действий. М.: АСТ, 2014. С.262.

[21] Черчилль У. Мировой кризис. Часть II 1915 год. С. 32.

[22] Гарт Б.Л. Стратегия непрямых действий. М.: АСТ, 2014. С. 168.

[23] Ibid. С. 445-446.