Дроздовский

Киевский рыцарь без страха и упрека: Генерал-майор Михаил Дроздовский

         «Тогда Иисус сказал ученикам Своим:
если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя,
и возьми крест свой, и следуй за Мною…»
(Мф. 16:24)

Опустившийся на Российскую империю мрак Революции и Гражданской войны стал поистине тяжелейшим испытанием для духовных взоров многих участников этих трагических событий. Каждый день великой смуты словно искушал ее деятелей, раскрывая самые благородные и самые бесчеловечные черты их натур. И личность Михаила Гордеевича Дроздовского не была исключением – посвятив жизнь защите Российской империи и став свидетелем крушения родной Русской императорской армии, он, быть может даже с неким почти роковым чувством предопределенности, остался верен идее отстаивания чести и достоинства своего погибающего в хаосе междоусобиц Отечества.




Часть I

Михаил Гордеевич происходил из семьи потомственных дворян Полтавской губернии, чье родовое гнездо располагалось в окрестностях города Прилуки. Его отец – Гордей Иванович Дроздовский – после обучения в Нежинской гимназии поступил 2 ноября 1854 года на военную службу и принял участие в знаменитой Крымской войне. Так, 4 августа 1855 года он сражался на реке Черной, а 24 августа – находился в боях на северной стороне обороны Севастополя. В целом, на фронте он пробыл до 20 марта 1856 года[1]. Опуская подробности дальнейшего продвижения по службе Гордея Ивановича, нельзя не отметить, что он прошел последовательный путь от унтер-офицера до генерал-майора Русской императорской армии, став кавалером орденов Св. Станислава (III и II степеней), Св. Анны (также III и II степеней) и Св. Владимира с бантом IV степени («За 25 службы»).

7 октября 1881 в семье майора Гордея Дроздовский – тогда заведующего хозяйством Киевского училища — появился первый и единственный сын Михаил. С детства родственники отмечался в мальчике склонность к одиночеству, нередко граничившую со скрытностью и замкнутостью. В период обучения в Полоцком и Владимирском Киевском кадетских корпусах проявились также и такие черты, как вспыльчивость и резкая откровенность, соседствовавших с ленью и своенравием. При этом Михаил Гордеевич, по заверениям воспитателей отличался «выдающимися способностями»[2]. Все эти особенности представителя семьи Дроздовских давали о себе знать и в период его пребывания в Павловском военном училище (Санкт-Петербург), поскольку за свою дерзость воспитанник нередко попадал в местный карцер. Тем не менее, в делах учебных Михаил Гордеевич демонстрировал существенные успехи, подтверждение чего мы находим в его письме сестре Юлии, написанном в октябре 1899 года[3]:

«Я чувствую себя в училище после корпуса как сыр в масле, в особенности по математике и военным наукам. Ряд оценок весьма грандиозный, положительно поставивший в тупик всех моих товарищей-киевлян. И хотя мне малость испортили дело словесные науки, но, подтянувшись по ним, я думаю быть в первом десятке из всего младшего курса, то есть из 180 человек»

           Кадет Михаил Дроздовский

По окончанию в 1901 году Павловского военного училища, Михаил Гордеевич был произведен в подпоручики и направлен в Лейб-Гвардии Волынский полк, где занял должность младшего офицера 8-й роты. Поскольку данное воинское формирование дислоцировалось в Варшаве, подпоручик Дроздовский имел возможность соприкоснуться с прелестями светской жизни: он буквально оказался, по собственному признанию, в калейдоскопе балов-маскарадов, танцевальных вечеров, разнообразных поездок и раутов.  Тем не менее, с 8 часов утра и до 5.30 вечера Михаил Гордеевич проводил строевые занятия с нижними чинами, к которым, нередко, к возмущению молодого офицера, прибавлялось вечерние «поправление солдатских винтовок и письменных ответов». Впрочем, некое удовлетворение, подпоручик Дроздовский находил в спорте[4]:

«Часа по два провожу теперь в фехтовально-гимнастическом зале, где с увлечением занимаюсь фехтованием на шпагах и эспандерах. Кроме того, занимаюсь ежедневно гимнастикой на машинах и атлетикой с гирями и уже свободно выжимаю кверху 3 пуда 7 фунтов. (…) Не забрасываю и прочие виды спорта: верховую и велосипедную езду и стрельбу»

       Подпоручик Михаил Дроздовский

Под влиянием отца и в силу собственного характера, Михаил Гордеевич в 1904 году командируется из своего полка в Николаевскую академию Генерального штаба для сдачи экзаменов, которые он, замечу, выдержал с завидной легкостью — 4 октября того же года Дроздовский был зачислен в ее ряды.  Однако уже 19 октября он по собственному почину решает отложить дела академические и переводится в 34-й стрелковый Восточно-Сибирский полк. Начиная с середины января 1905 года, Михаил Гордеевич сражается с японцами в составе 1-го Сибирского корпуса 2-й Маньчжурской армии, причем за отличие в боях у деревень Тутайцзы, Хейгоутай и Сумапу он был удостоен ордена Св. Анны IV степени с надписью «За храбрость»[5]. Добавлю, что у местечка Сумапу поручик Дроздовский получил ранение в бедро, после которого его вечным спутником стала легкая хромота. С 34-м Восточно-Сибирским полком Михаил Гордеевич прошел вплоть до окончания русско-японской войны.

После войны молодой офицер вернулся в Академию Генерального штаба, которую успешно завершил 2 мая 1908 года с производством в штабс-капитаны за успехи в постижении военных наук. Уже 23 мая приказом № 19 его причислили к Генеральному штабу и откомандировали в Варшавский военный округ – для отбытия лагерного сбора. После этого начинается период монотонной стужи, нужды да царской службы Михаила Гордеевича: с сентября 1908 по ноябрь 1910 годов он командует 9-й ротой Лейб-Гвардии Волынского полка (отбывает соответствующий ценз), а затем переводится в штаб Приамурского военного округа (Харбин), в составе которого принимает участие в разведывательных поездках и маневрах[6]. В конце ноября 1911 года он снова получает назначение в Варшавский военный округ и уже через месяц награждается орденом Св. Анны III-й степени. Характерно, что после начала Первой Балканской войны капитан Дроздовский подал прошение об командировании его в беспокойный регион на что, впрочем, получил решительный отказ[7]:

«Моя мечта принять участие в Балканской войне почти облеклась в реальные формы, я почти торжествовал, но вчера все рухнуло – категорически воспрещены поездки, и я должен сидеть смирно. До каких же пор?»

Смирившись с невозможностью поучаствовать в боевых действиях, Михаил Гордеевич, тем не менее, решает начать освоение новых видов техники. В частности, его влечет небо – 29/30 мая 1913 года согласно приказу Генерального штаба он отбывает в Севастополь, в Офицерскую школу авиации. К концу августа Дроздовский успел налетать в общей сложности 2 000 верст, тогда как за все проведенное в школе время совершил 12 полетов, проведя в небе 12 часов и 32 минуты. К этому добавились также посещение морских учений, выход в море на подводной лодке, спуск под воду в водолазном костюме. Примечательно, что после возвращения из авиационной школы в штаб Варшавского военного округа Михаил Гордеевич продолжил полеты, успев даже совершить несколько «мертвых петель» с известным летчиком Альфонсом Пуарэ[8].

        Капитан Михаил Дроздовский

В общем, к моменту начала Перовой мировой войны в лице капитана Дроздовского Русская императорская армия обрела талантливого, открытого для передовых достижений военной сферы офицера, обладавшего достаточным боевым опытом и столь ценными для любого командира такими личностными качествами как дерзкая инициативность, гордая целеустремленность и почтительная дисциплинированность.

Часть II

Если читатель думает, что после объявления мобилизации и начала боевых действий на Восточном фронте Великой войны Михаил Гордеевич оказался среди шальных пуль и убийственного артиллерийского огня, то он, увы, ошибается: еще до начала боевых действий 19 июля 1914 года приказом № 14 по Варшавскому военному округу капитан Дроздовский был назначен исполняющим должность помощника начальника общего отделения штаба Главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта. Ужас рвавшегося на передовую офицера передают следующие строки[9]:

«Сижу, Бог знает, как далеко от противника, и бесконечно этим удручен: это уже не война, а те же самые маневры: тут даже орудийного выстрела не услышишь! (…) Ничего, пойдут убитые и раненые, а также ищущие места побезопаснее, будет и мне замена. Эта война, величайший исторический момент – моя великая, самая страстная мечта, и я принужден оставаться в стороне, разве можно сказать, что я участвую в ней?»

В конце августа капитан Дроздовский все же смог добиться назначения в штаб 27-го армейского корпуса, однако и тут обнаружилась невозможность принятия участия в непосредственных боевых действиях. Разве только удалось несколько раз выполнить полеты на аэроплане и совершить один неудачный бомбовый налет на дирижабле (воздушное судно было обстреляно союзными частями). Штабные бумагомарательные мытарства Михаила Гордеевича длились вплоть до весны 1915 года: получая разнообразные назначения он, горько осознавая невозможность повлиять на ход боевых действий, воочию наблюдал непрофессионализм своих коллег и организационно-управленческий хаос, царивший в штабах русской армии[10].

             Капитан Михаил Дроздовский

Впрочем, 14 апреля 1915 года к тому времени уже подполковник Дроздовский был допущен к исполнению должности начальника штаба 64-й пехотной дивизии (высочайший приказ с назначением последовал 16 мая) – весной-летом указанного года данное пехотное соединение находилось в гуще тяжелых боев Северо-Западного фронта, поэтому и Михаил Гордеевич имел возможность проявить все свои таланты и доблесть на поле боя. Уже 1 июля 1915 года «за отличия в делах против неприятеля» он был представлен к награждению орденом Св. Владимира IV степени с мечами и бантом, а 20 августа подполковник Дроздовский своими решительными действиями сумел спасти силы XXVI-го армейского корпуса от окружения и дальнейшего разгрома[11].

Обстоятельства этого эпизода таковы. В ночь на 20 августа германцы заняли переправу через реку Меречанку – их наступление сопровождалось ружейной стрельбой, которая позволила подполковнику Дроздовскому оценить серьезность создавшегося положения. Тот час же последовал приказ дежурному телефонисту поднять второй батальон 253-го Перекопского пехотного полка и направить его к переправе, а также распоряжение поставить под ружье всех находящихся в штабе людей. В наспех сколоченное соединение вошли конвойная полусотня донских казаков, пехотный взвод караула (ее сразу отправили к переправе), санитарная команда, два десятка саперов из корпусного инженерного батальона и телефонисты – всего чуть более 100 человек при 2-х пулеметах. На вопрос штабс-капитана Башкатова о том, кто же поведет этих солдат в бой, подполковник Дроздовский ответил: «Сам поведу»[12].

Начав ночью стремительное продвижение к егерским частям германцев, подразделение Дроздовского в неожиданной для противника штыковой атаке смогло заставить его в беспорядке отступить на противоположный берег реки. Затем от корпусного командования последовала новая задача – удержать переправу «любой ценой» хотя бы на сутки, причем в предоставлении резервов было отказано. Видя невозможность выполнения приказа столько малыми силами, а также стратегическую бессмысленность подобного предприятия, Михаил Гордеевич приказал начальнику саперной команды прапорщику Сергею Максимову взорвать мост через реку Меречанку. Сам полковник, вместе со своим отрядом продолжил отражать новые атаки германцев, удержав позиции ровно столько, сколько этого требовали в штабе XXVI-го корпуса. Он покинул свой командный пункт у моста только когда убедился в том, что мост был окончательно придан огню[13]. Впоследствии, за свои действия подполковник Дроздовский был награжден Георгиевским оружием. Впрочем, как он сам признавал, сознания заслуженности подобной награды у него не было.

                                                       Солдаты русской армии в ожидании атаки

Однако на этом не закончились подвиги Михаила Гордеевича. В июле 1916 года его 64-ю дивизию перебросили на Юго-западный фронт, где в это время на полях Галиции началось новое наступление русской армии. К 31 августа соединения подполковника Дроздовского вышло к горе Капуль, взятие которой являлось ключом к контролю над Кирлибабским проходом.  Осознавая важность подобной операции, Михаил Гордеевич решает стянуть к ней все свободные резервы и лично повести своих солдат в бой. Как вспоминал один из офицеров- свидетелей этого сражения[14]:

«Мне кажется, что подполковник Дроздовский чувствовал, что его присутствие и личное руководство внушало строевым начальникам, от командиров полков до младших офицеров, уверенность в успехе, а для солдат казалось необычайным присутствие начальника штаба их дивизии. Атака носила характер стремительного, безудержного натиска. Но когда передовые цепи под действием смертоносного огня в упор, захлебнувшись, залегли перед проволокой, подполковник Дроздовский, приказав двинуть на помощь новый резерв, поднял залегшие цепи и с криком «Вперед, братцы!», с обнаженной головой бросился впереди атакующих»

Однако шальная, будто бы нарочно ниспосланная Роком, австрийская пуля не позволила Михаилу Гордеевичу закончить дело занятия горы Капуль – оставишь без своего командира и тщетно ожидавшие подкрепления со стороны соседних участков солдаты и офицеры 64-й дивизии были вынуждены уже к вечеру того дня оставить занятые окопы врага. В ходе атаки Дроздовский получил серьезное ранение правой руки – как потом он писал сестре Юлии в середине сентября, были сильно разорваны мышцы ниже локтя и поврежден один нерв. Тем не менее, Михаил Гордеевич находил удовлетворение в нравственной стороне этого события[15]:

«Как все это ни грустно, но я испытываю огромное нравственное удовлетворение – я унес с собой в лазарет незапятнанное боевое имя, чистую репутацию и сознание честно исполненного долга – и это вознаграждает, а все. (…) Тебе никогда не придется покраснеть за своего брата, дорогая Юля, никогда я еще не уклонялся от опасностей, скорее, наоборот, и никогда я еще перед угрозой смерти не отступал. Не суди за эту похвальбу, ведь этом мое единственное утешение за измученную руку…»




                                                                            Наступление русских войск

В столь тягостном для натуры Дроздовского лазаретном бездействии прошли долгих 4 месяца – только 30 декабря 1916 года он выписался из госпиталя в Одессе и, по причине отчисления его от должности в своей дивизии, отправился за новым назначением в Ставку Верховного Главнокомандующего, где и получил пост начальника штаба 15-й пехотной дивизии. Казалось, впереди его ждала упорная работа над общим делом доведения Российской империи до победы в Великой войне.

Часть III

Известия об февральском восстании в Петрограде, отречении Николая II и переходе власти в руки к Государственной Думе ошеломили полки дивизии Дроздовского: ни радости, ни горя, только лишь тихое сосредоточенное молчание и слезы на щеках старых солдат[16]. Однако наиболее тягостное впечатление произвел на Михаила Гордеевича печально известный Приказ № 1 – этот отвратительнейший документ, который не только явился красноречивым примером слабомыслия новых «революционных властей», но и стал выпущенным из петроградской пещеры Эола вихрем раздора, уничтожившим Русскую императорскую армию[17]:

«Когда я первый раз услыхал о «рабочих и солдатских депутатах» — для меня ясен стал дальнейший ход события: история – это закон». (…) Оборвалось и рухнуло все, чему я верил, о чем мечтал, для чего жил, все без остатка… в душе пусто. Только из чувства личной гордости, только потому, что никогда не отступал перед опасностью и не склонял перед ней своей головы, только поэтому остаюсь я на своем посту и останусь на нем до последнего часа»

                                                                                    Митинг на фронте

И хотя в дивизии Дроздовского, по его собственному признанию, все же поддерживались определенный «порядок» и «дисциплина», тем не менее, в ходе летних боев кампании 1917 года проявилась элементарная неспособность солдат к длительному сопротивлению. Так, во время начавшегося 11 июля наступления полк Михаил Гордеевича сумел развить немалый успех, однако к концу июля – началу августа деморализованные солдатские массы начали покидать занятые окопы, причем причиной этого являлись, зачастую, лишь несколько неприятельских снарядов или элементарный страх перед одной возможностью вражеского наступления. Интересный случай произошел 1 августа, когда началось поголовное бегство полка Дроздовского, причем эта «наступавшая наоборот» публика бросила раненых солдат и офицеров на некогда занимаемых позициях. Видя эту типичную для 1917 года катастрофу, Михаил Гордеевич пошел на радикальные шаги – решив покончить с «правами и свободами милостивых государей», он приказал бить палками и расстреливать дезертиров. На следующий же день Дроздовский усилил меры по контролю над своими солдатами: офицеры с револьверами в руках вели наблюдение за цепями, а заблаговременно расставленные разведчики должны были пресекать любую попытку к бегству огнем. Сам Михаил Гордеевич, как он сам вспоминал, учинил суд и расправу, дабы хоть как-то привести в чувство «солдат революции»[18].

                                Июньское наступление

Вообще, это действительно уникальный случай для того времени, поскольку офицер на собственный страх и риск, осознавая возможность солдатского самосуда (весьма частого в то время явления), пошел на самые решительные шаги, чтобы стабилизировать обстановку на вверенном ему участке фронта. Однако подобная решительность в действиях постепенно увядала, подтверждение чего мы встречаем в записях к тому времени уже полковника Дроздовского от 6 декабря 1917 года[19]:

«У нас на фронте все уже доходит до последнего предела развала, и я уже ни с чем не борюсь, ибо это совершенно бесполезно, — просто наблюдаю события. Как счастливы те люди, которые не знают патриотизма, которые никогда не знали ни национальной гордости, ни национальной чести»

Добавим, что именно из-за этих обстоятельств Михаил Гордеевич не носил полученной 20 ноября того же года орден Св. Георгия IV степени (за подвиг у горы Капуль), ограничившись лишь лентой в петлице своего френча[20].

Между тем именно в ноябре-декабре 1917 года произошел коренной перелом в жизни полковника Дроздовского. В штаб Румынского фронта поступили известия о формировании так называемой Алексеевской организации, которые сразу распространились среди русских частей. Соответственно и офицеры бывшей Императорской армии начали стекаться в Яссы, где они надеялись сформировать отдельный корпус и отправиться на Дон. Среди них был и Михаил Гордеевич — 11 декабря он прибыл в Яссы, где после встреч с представителями антибольшевистского офицерского подполья начал формирование 1-й бригады Русских добровольцев[21]. Стоит отметить, что к решению этого дела полковник Дроздовский подошел весьма энергично и методично: в упомянутых Яссах было открыто бюро записи офицеров (дом № 24 по улице Страда Музилер), дано объявление в газетах «Русское слово» и «Республиканец», выпущены воззвания, созданы вербовочные бюро в Кишиневе (подпоручик Кулаковский), Тирасполе (капитан Кавтарадзе) и Одессе (штабс-капитан Ляхницкий). По воспоминаниям очевидцев Михали Гордеевич и сам принимал участие в вербовке офицеров, нередко весьма опасной для его жизни[22]:

«Дроздовский отрывисто говорил: «Никакие резолюции вам не помогут. Чего-то ждать, сложа руки – нелепо. Только организуясь, имея в руках оружие, вы сможете спасти себя и послужить России. Иначе вас ждет тюрьма, издевательство, пытки и бесславная смерть. Вспомните, вы – офицеры. Пробирайтесь в Яссы, идите в добровольцы». Он говорил минут пять. Кончив, раздвинул толпу и исчез также внезапно, как и появился»

Необходимо отметить, что в составе бригады действовала команда разведчиков особого назначения (командующий – ротмистр Бологовский; всего – 14 солдат), которая занималась организацией засад на дорогах, ведущих в Яссы: добровольцы реквизировали автомобили, оружие и предметы военного снабжения, проводили террор против большевиков. Однажды 12 смельчаков из этого отряда захватили автомобильную роту численностью в 400 человек[23]. Сам же полковник Дроздовский, понимая необходимость создания базы для квартирования самих добровольцев, так и для размещения арсенала, принял решение занять пустующие румынские казармы в Скинтее, где уже к 20 января 1918 года находилось до 230 офицеров разных родов войск, 500 лошадей, 6 орудий и 10 пулеметов[24]. Немаловажен и нижеследующий факт: в бригаде царила поистине спартанская дисциплина, со строгим распорядком дня, включавшим, в том числе и проведение постоянных учений – именно в таких условиях у личного состава воспитывалась спайка, твердость духа и профессионализм, которые в дальнейшем стали отличительно чертой отряда полковника Дроздовского.

         Анатолий Кельчевский

Однако время шло, а с началом переговоров в Брест-Литовске межу представителями УНР и Центральными державами существенно изменилась и обстановка на Румынском фронте: Правительство Королевства Румынии, видя реальную возможность остаться один на один с армиями Четвертного союза решило также начать переговоры о мире. Соответственно и отношение бывших союзников к инициативам русских офицеров серьезно изменилось –началось скрытое противодействие формированию добровольческий частей, закончившееся последовавшим от генерал-лейтенанта Анатолия Кельчевского приказом об роспуске формируемого офицерами корпуса[25].

Впрочем, полковник Дроздовский не только не исполнил этого распоряжение, но и, несмотря на сотрясавшие воздух заявления о безумном характере подобных планов, заявил, что «с каким угодно числом решительных людей пойдет на Дон к генералу Корнилову и доведет их». Так и началась Одиссея Михаила Гордеевича – настало время легендарного похода Яссы – Дон[26]:

«В бездне соленой, судьбе вопреки, неизбежно б погиб он,
Если б отважности в душу его не вложила Афина»

Часть IV

Известия о начале переговоров румынского правительства с Центральными державами заставили полковника Дроздовского поспешить с делом организации исхода из Румынского фронта – в ночь с 20 на 21 февраля части его бригады начали перебрасываться в Соколы, где между прочим, 26 февраля произошел весьма неприятный и показательный инцидент между русскими офицерами и румынскими войсками. Последние окружили место дислокации добровольцев, надеясь разоружить их. Однако, в ответ на подобные действия со стороны бывших союзников начальник штаба отряда Дроздовского полковник Михаил Войналович приказал своим подчиненным занять позиции и навести артиллерию на королевский дворец в Яссах, где в это время размещался парламент страны[27].

Впрочем, дальше демонстраций силы дело не дошло, поскольку румынские горе-военные решили не вступать в бой с решительно настроенными добровольцами. К тому же Михаилу Гордеевичу удалось получить от правительства все необходимые для отбытия бумаги. В итоге, 6 эшелонов и одна автоколонна выступили к Кишиневу, откуда затем отряд двинулся на Дубоссары[28]. Именно здесь была проведена реорганизация бригады, сокращены обозы и число автомобилей. Со своей стороны, Михаил Гордеевич хотя и не колебался в своем стремлении довести 625 своих подчиненных на Дон, тем не менее более чем отчетливо осознавал всю тяжесть будущего похода[29]:

«Вчера до поздней ночи читал описание района предстоящего перехода – страшно; время разлива, ряд речек, мостов нет. Через Днепр у Берислава они могут быть разведены. Трудность предприятия колоссальна. (…) Чем больше сомнений, тем смелее вперед, по дороге долга…Только неодолимая сила должна останавливать, но не ожидание встречи с ней. А все же тяжело»

                               Погрузка бригады Русских добровольцев в Яссах

В задачи этого очерка не входит детальное освещение каждого дня похода Яссы-Дон – при должном желании читатель может обратиться к воспоминаниям добровольца, полковника Петра Колтышева или же заметкам самого полковника Дроздовского.  Я же хотел бы сосредоточиться на наиболее значимых эпизодах этого перехода, указав также на его духовные основания. В частности, нельзя не обратиться к весьма интересным походным записям Михаила Гордеевича от 15 марта 1918 года[30]:

     Полковник Михаил Дроздовский

«В дороге мысль настойчиво вертелась вокруг прошлого, настоящего и дней грядущих; нет, нет да и сожмет тоской сердце, инстинкт культуры борется с мщением побежденному врагу, но разум, ясный и логический разум торжествует над несознательным движением сердца… Что можем мы сказать убийце трех офицеров или тому, кто лично офицера приговорил к смерти за «буржуйство и контрреволюционность». Или как отвечать тому, кто являлся духовным вождем насилий, грабежей, убийств, оскорблений, их зачинщиков, их мозгом, кто чужие души отравлял ядом преступления?! Мы живем в страшные времена озверения, обесценивания жизни. Сердце, молчи, и закаляйся воля, ибо этими дикими разнузданными хулиганами признается и уважается только один закон: «око за око», а я скажу «два ока за око, все зубы за зуб». «Поднявший меч…». В этой беспощадной борьбе за жизнь я стану вровень с этим страшным звериным законом – с волками жить… И пусть культурное сердце сжимается иногда непроизвольно – жребий брошен и в этом пути пойдем бесстрастно и упорно к заветной цели через потоки чужой и своей крови. Такова жизнь… Сегодня ты, а завтра я. Кругом враги…»

Эти откровенные, тяжелые по своему умонастроению слова стали своеобразным лейтмотивом всего похода Яссы-Дон. За время прохождения по южнорусским территориям добровольцы стали свидетелями и участниками самых разнообразных сцен революционной жизни – они принимали участие в очищении территорий от терроризировавших местное население большевиков и анархистов, проводили карательные экспедиции, восстанавливали порядок и помогали организовывать отряды самообороны в освобожденных населенных пунктах.

Интересный случай произошел с Дроздовским во время вынужденной дневки в селе Еланец (Херсонская губерния), последовавшей 19 марта 1918 года. Тогда он откликнулся на призывы о помощи натерпевшегося от угнетений и запугиваний большевиков местного еврейского населения, просившего его составить угрожающие объявление о поддержании порядка[31]:

«Бумагу, конечно, приказал написать. Авось страх после нас придаст ей силу, но только видеть себя в роли защитника евреев – что-то уж чересчур забавно… — это я-то, рожденный, убежденный юдофоб!» 

Не менее показательный эпизод приключился 22 марта 1918 года. Во время квартирования отряда в Новом Буге (Херсонская губерния) в город прибыли два офицера из 84-го Ширванского полка, которые рассказали о невиданных и ужасных зверствах (издевательства, сопровождавшиеся выкалыванием глаз и прочими экзекуциями), учиненных красноармейцами и местными жителями у соседнего села Долгоруковка. Отряд полковника Войналовича немедленно выступил в это злополучное село, молниеносно занял его, перебили отряд местных большевиков и учинил расправу над причастными к упомянутым варварствам господами: виновные были расстреляны, принадлежавшие им дома были сожжены, все мужское население моложе 45 лет выпорото шомполами (эту задачу возложили на стариков), скот реквизирован на нужды соседней Владимировки[32]. В последней, кстати, была организована самооборона и восстановлено земское правление. Как видим, добровольцы были неумолимы в своей жестокость к тем, кто в период царствования мрака и смуты не проявлял сострадания и милосердия к ближним — «два ока за око, все зубы за зуб», увы!

                                            Части походной колонны полковника Дроздовского

Интересно, что в походе Михаил Гордеевич всецело разделял беды и лишения своих подчиненных, описание чего мы встречаем в воспоминаниях штабс-капитана Антона Туркула[33]:

«Из тумана на нашу подводу нашло высокое привидение. Это был Дроздовский верхом, в своей легкой солдатской шинельке, побелевшей от снега. Его окутанный паром конь чихал. Видно было, как устал Дроздовский, как он прозяб, но для примера он все же оставался в седле»

По мере приближения к заветной области войска Донского добровольцы начали активнее вступать в соприкосновение с отрядами красноармейцев и анархистов. Крупные столкновения произошли у Акимовки и Мелитополя (Таврическая губерния), причем после состоявшейся 2 апреля 1918 года битвы у первого населенного пункта в руки отряда Дроздовского попала огромная добыча, включавшая 16 пулеметов, 200 винтовок, множество револьверов, всевозможная амуниция, обмундирование, лошади, сукно, ботинки, калоши, а также конфеты, шампанское, шоколад, вина и торты – всеми этими предметами невиданной роскоши анархисты нагрузили свои первоклассные вагоны, которые и были захвачены добровольцами[34].

В дальнейшем, полковник Дроздовский повел свой отряд к Ростову, который его подразделения заняли 21-го апреля 1918 года, потеряв при этом полковника Войналовича – прорвавшись с частью конного отряда к местной железнодорожной станции, он был первым сражен пулей в начавшейся беспорядочной перестрелке. Однако удержать город добровольцы не сумели, поскольку на следующий день осознавшие стратегическую ценность города большевики направили к Ростову новые силы – не менее 10 000 красноармейцев были брошены против 1000 добровольцев… Итог: 12 убитых, 5 без вести пропавших, до 60 раненых офицеров. Тем не менее, благодаря этой кажущийся авантюре, войска Дроздовского смогли отвлечь значительные силы красных от Новочеркасска, позволив донским казакам 23 апреля выбить большевиков из своей столицы[35].

Что же касается отряда Дроздовского, то он с 23 на 24 апреля отступил к селению Крым. Настроение Михаила Гордеевича было подавленным, что и было отмечено имевшим с ним беседу полковником Николаем Невадовским[36]:

        Николай Невадовский

«И тут, оставшись вдвоем со мной, полковник Дроздовский — этот сильный духом человек – опустил голову и следы потекли с его глаз… (…) Слезы Дороздовского выражали силу той любви, которую он питал к своим соратникам, оплакивая смерть каждого из них. Но ростовский бой, где мы потеряли до 100 человек, отразился на его психологии: он перестал быть суровым начальником и стал отцом-командиром в лучшем смысле этого слова. Проявляя лично презрение к смерти, он жалел и берег своих людей»

Однако эту мрачную атмосферу поражения нарушило прибытие в штаб Дроздовского донского есаула – по одной из версий его послал атаман Петр Попов, до которого дошли слухи о продвижении какого-то отряда, по другой же этот казак проводил разведку в местах расположения добровольцев и случайно натолкнулся на них. Узнав от есаула о гибели генерала Лавра Корнилова, провале Ледяного похода, отступлении Добровольческой армии и угрожающем положении у Новочеркасска, Михаил Гордеевич решает немедленно выступить на защиту столицы Войска Донского. Уже 25 апреля авангард добровольцев в составе артиллерийских батарей и броневика «Верный» обратил в паническое бегство успевших ворваться в северную часть города большевиков, тогда как ободренные казаки перешли в контратаку и преследовали отступающего врага[37].

Население города восторженно встретило отряд полковника Дроздовского, приветствовав своих освободителей праздничным «Христос Воскресе!» и засыпав их цветами – потоки счастья буквально захватили жителей Новочеркасска. Это было достойное окончание тяжелого, полного опасностей и лишений 1200-верстного похода добровольцев. Здесь я бы хотел также привести выдержку из приказа Михаила Гордеевича своим солдатам от 26 апреля 1918 года[38]:

«Пусть же послужит это нам примером, что только смелость и твёрдая воля творят большие дела, и что только непреклонное решение даёт успех и победу. Будем же и впредь в грядущей борьбе ставить себе смело высокие цели, стремиться к достижению их с железным упорством, предпочитая славную гибель позорному отказу от борьбы. Другую же дорогу предоставим всем малодушным и берегущим свою шкуру»

После занятия Новочеркасска – этой, как ее называли офицеры, «Земли Обетованной» —  полковник Дроздовский также отправил телеграмму генерал-лейтенанту Антону Деникину, в которой поместил информацию о своем прибытии и перечислил состав и имущество отряда. Заканчивалась она следующими словами[39]:

«Отряд… прибыл в ваше распоряжение… отряд утомлен непрерывным походом, но в случае необходимости готов к бою сейчас. Ожидаю приказаний…»

Часть V

Последний период жизни Михаила Гордеевича неразрывно связан с историей Второго Кубанского похода, в ходе которого его 3-й дивизии (была сформирована на базе отряда участников перехода Яссы-Дон) довелось принимать участие в наиболее ожесточенных сражениях этой новой кампании Добровольческой армии. И в ходе этих баталий полковник Дроздовский оставался всецело верен своим принципам офицерской чести, следование которым стало смыслом его жизни. Так, показательный эпизод произошел во время битвы у станции Торговой (12 июня 1918 года) – его обстоятельное описание мы находим в мемуарах известного офицера-дроздовца Антона Туркула[40]:

Полковник Михаил Дроздовский

«Помню я, как под Торговой Дроздовский в жестоком огне пошел во весь рост по цепи моей роты. По нему загоготали пулеметы красных. Люди, почерневшие от земли, с лицами, залитыми грязью и потом, поднимали из цепи головы и молча провожали Дроздовского глазами. Потом стали кричать, Дроздовского просили уйти. Он шел, как будто не слыша. (…) Я подошел к нему и сказал, что рота просит его уйти из огня.

— «Что же вы хотите?», – спросил Михаил Гордеевич. — «Чтобы я показал себя перед офицерской ротой трусом? Пускай все пулеметы бьют. Я отсюда не уйду»»

Через 9 дней, в сражении у станции Песчанокопской, в плен к добровольцам попало значительное число красноармейцев. Будучи ярым противником большевизма, полковник Дроздовский, впрочем, начал привлекать в ряды Белого движения этих военнопленных – простых заводских парней, чернорабочих и крестьян. Итогом стало формирование солдатского батальона, который блестяще себя показал в последующих сражениях и вскоре был переименован в 1-й солдатский полк. Позднее он получил знамя и наименование 83-го Самурского полка[41].

Однако, 23 июня 1918 года, в ходе ожесточенного сражения за Белую Глину Михаил Гордеевич проявил присущую участникам Гражданской войны жесткость («два ока за око, все зубы за зуб»»), имевшую, тем не менее, вполне понятные основания. В ходе атаки на указанный пункт погиб лично возглавивший атаку своих батальонов полковник Михаил Жебрак, а также все офицеры его штаба. То, что произошло с телами убиенных описал упомянутый Антон Туркул[42]:

«Командира едва можно было признать. Его лицо, почерневшее, в запекшейся крови, было размозжено прикладом. Он лежал голый. Грудь и ноги были обуглены. Наш командир, был, очевидно, тяжело ранен в атаке. Красные захватили его еще живым, били прикладами, пытали, жги на огне. Его запытали. Его сожгли живым. Так же запытали красные и многих других наших бойцов»

Естественно, бойцы 3-й дивизии жаждали мести. Всех пленных красноармейцев свезли к мельнице, куда вскоре прибыл спокойный, но мрачный Михаил Гордеевич. Он ходил между пленными, всматриваясь в их глаза и, когда чье-либо лицо ему не нравилось он поднимал с земли патрон и обращался к тому или иному офицеру со словами: «Вот этого – этим»[43]. Пленного выводили вон и расстреливали. Как позже вспоминал Антон Деникин, история с полковником Жебраком и его подчиненными произвела на Михаила Гордеевича самое ужасное впечатление[44]:

               Михаил Жебрак

«На другой день я услышал, что Дроздовский расстрелял много пленных красноармейцев. Я вызвал его к себе и указал на недопустимость такой жестокой массовой расправы, наносящей к тому же явный вред армии. Он говорил о Жебраке, о замученных добровольцах, о том, что большевики убивают и мучают всех… Мертвенно бледный, дрожащим голосом он вспоминал о «вчерашнем» — весь во власти чувства гнева и печали»

Вообще, в ходе Второго Кубанского похода полковник Дроздовский подтвердил свою репутацию отца-командира, что и было отмечено Антоном Деникиным. Описывая техническую сторону одиннадцатидневного сражения у станции Кореновской (15 — 26 июня 1918 года), в ходе которой 3-й дивизии Дроздовского и 1-й дивизии Казановича удалось остановить грозившее уничтожением Добровольческой армии наступление красных, Антон Иванович отмечал особую тактическую систему Михаила Гордеевича. Последняя базировалась на осторожности, медленном развертывании и введении в бой сил по частям («малыми пакетами»), для уменьшения потерь среди личного состава[45]. Как сам писал Дроздовский[46]:

«И как ни дорого нам время, но всегда считал, что лучше на два дня позже победить, нежели дать бой на два дня раньше и потерпеть неудачу»

В дальнейшем 3-я дивизия Дроздовского принимала участие в ожесточенных боях за Армавир (6 -10 сентября 1918 года) и станицы Михайловской (17 – 18 сентября) – окончились для Михаила Гордеевича и его подразделения эти сражения не увенчались успехом, что и привело к негодованию со стороны Деникина, за которым последовало оглашение Командующим Добровольческой армией публичного выговора Михаилу Гордеевичу. В качестве ответа на эти действия полковник Дроздовский составил весьма откровенный, но выдержанный в своей резкости рапорт. Не желая вдаваться в подробности этого документа, я лишь приведу несколько важных выдержек из него[47]:

«Мне не придется краснеть за этот выговор, ибо, как вся армия знает, что я сделал для ее победы. (…) Состояние санитарной части ужасно – засыпан жалобами на отсутствие ухода, небрежность врачей, плохую пищу, грязь и беспорядок в госпиталях. Проверьте количество ампутаций после легких ранений – результаты заражения крови, что при современном состоянии хирургии является делом преступным; в моей дивизии за последнее время целый ряд офицеров с легкими ранами подверглись ампутации или умерли от заражения крови. Врачи остаются безнаказанными, мне известен случай занесения заразы при перевязке в госпитале; (…) Великая русская армия погибла от того, что старшие начальники не хотели слушать неприятной правды (…) Неужели и Добровольческая армия потерпит крушение по тем же причинам?»

                       Наступление дроздовцев

Оглядываясь на последующие события биографии полковника Дроздовского, я нахожу строки этого рапорта поистине судьбоносными, преисполненными той Роковой предопределенности, о которой шла речь во вступительном слове к этому очерку: 31 октября 1918 года во время кровопролитной битвы за контроль над Ставрополем полковник Дроздовский, собрав все боеспособные остатки своих войск, начал отчаянную контратаку у Иоанно-Мариинского монастыря. Во время этого наступления ведший солдат в бой Михаил Гордеевич был ранен в ступню ноги[48].

Полковника Дроздовского эвакуировали в Екатеринодар, где после восьми операций у него началось продлившееся около 2-х месяцев. заражение крови. 26 декабря его перевезли в Ростов, где в клинике профессора Напалкова командиру 3-й пехотной дивизии провели ампутацию ноги[49].

«Поезжайте в полк – были его последние слова Антону Туркулу. – Поздравьте всех с Новым годом. Как только нога заживет, я вернусь … Поезжайте немедленно. Я вернусь»

Он надеялся повести своих солдат в бой с протезом, но все усилия оказались напрасным – вечером 1 января 1919 года Михаил Гордеевич скончался. Свой земной путь он закончил также, как и его солдаты.

Эпилог

Подводя черту под этим очерком жизни «рыцаря без страха и упрека», мне остается лишь привести слова уже известного читателю Антона Туркула – преданного своему командиру офицера, который находился с ним в самые тяжкие минуты его жизни[50]:

«Обрекающий и обреченный. Он таким и был. Он как будто бы переступил незримую черту, отделяющую жизнь от смерти. За эту черту повел он и нас, и, если мы пошли за ним, никакие страдания, никакие жертвы не могли нас остановить»

Увлекаемый понятием долга, Генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский был истинным офицером Русской императорской армии, никогда не требовавшим от своих подчиненных того, чего он не мог совершить сам. Вся его жизнь была преисполнена глубоким духовным агоном – испытанием собственной способности сохранить офицерскую честь и офицерское достоинство как и перед лицом  подчиненного, так и перед лицом неприятеля. Это был воистину тяжелый и одинокий путь воина, чья преданность ратному делу послужит достойным примером последующим поколениям.

Родион Пришва 

Примечания 

[1] Дроздовский и дроздовцы. М.: Посев, 2006.  С. 11-13.
[2] Ibid., 18.
[3] Ibid., 19.
[4] Ibid., 21.
[5] Ibid., 22.
[6] Ibid., 24.
[7] Ibid., 25.
[8] Ibid., 26-27.
[9] Ibid., 28.
[10] Дроздовский М. Дневник. Берлин: Отто Кирхнер и Ko, 1923.С. 161-164.
[11] Дроздовский и дроздовцы. С. 30.
[12] Шишов А.В. Генерал Дроздовский. Легендарный поход от Ясс до Кубани и Дона. М.: Центрполиграф, 2012. С. 70-71.
[13] Ibid., 72-73.
[14] Дроздовский и дроздовцы. С. 32-33.
[15] Ibid.
[16] Деникин А. Очерки Русской Смуты. Кн. 1, т. 1. М.: АЙРИС-пресс, 2015. С. 164.
[17] Ibid., 35.
[18] Ibid., 37.
[19] Дроздовский М. Дневник. С. 173.
[20] Дроздовский и дроздовцы. С. 40.
[21] Ibid., 41-43.
[22] Ibid., 44.
[23] Ibid., 45.
[24] Ibid., 46.
[25] Ibid., 49-52
[26] Гомер. Илиада. Одиссея. СПб:: Азбука, Азбука-Аттикус. С. 640.
[27] Дроздовский и дроздовцы. С. 54.
[28] Ibid., 261.
[29] Ibid., 59.
[30] Дроздовский М. Дневник. C. 53-54.
[31] Ibid., 59.
[32] Дроздовский и дроздовцы. C. 290 – 295.
[33] Туркул А. Дроздовцы в огне. М.: Вече, 2013. С. 16.
[34] Дроздовский и дроздовцы. С. 314-315.
[35] Ibid., С. 353-354.
[36] Ibid., С. 72.
[37] Деникин А. Очерки русской смуты. Кн. 2, т.2. М.: М.: АЙРИС-пресс, 2015.С. 332.
[38] Дроздовский М. Дневник. С. 137-138.
[39] Деникин А. Очерки русской смуты. Кн. 2, т.2. С. 332.
[40] Туркул А. Дроздовцы в огне. С. 47-48.
[41] Дроздовский и дроздовцы. С. 84-85.
[42] Туркул А. Дроздовцы в огне. С. 37-38.
[43] Дроздовский и дроздовцы. С. 86.
[44] Деникин А. Очерки русской смуты. Кн. 2, т.2. С. 578.
[45] Дроздовский и дроздовцы. С. 87-89.
[46] Дроздовский М. Дневник. С. 149.
[47] Ibid., 153-154.
[48] Дроздовский и дроздовцы. С. 94-95.
[49] Туркул А. Дроздовцы в огне. С. 44.
[50] Ibid., 18.