Вольтера

Смех и слезы триумфа Вольтера

 «Вольтер в Париже»

В феврале 1778 года Вольтер, которому было тогда восемьдесят три, решил посетить Париж после тридцати лет отсутствия. Его приезд вызвал у парижан невиданный прилив энтузиазма. Все писатели, какие только были в городе, поспешили воздать почести «фернейскому патриарху», все парижские аристократы из кожи вон лезли, чтобы увидеть человека, чье имя было известно всей Европе. Участились визиты к маркизу де Вийету, у которого остановился Вольтер. Писателя с большой помпой приняла Французская академия. Бенджамин Франклин просил его благословить своего внука. Кульминацией в этой череде торжеств стала импровизированная церемония в театре Комеди Франсез, куда Вольтер прибыл на представление его трагедии «Ирена». В присутствии ликующей публики бюст Вольтера прямо на сцене был увенчан лавровым венком, при этом одна из актрис театра декламировала стихи в его честь. Обычно данный эпизод считают символом «писательского триумфа», моментом, когда престиж философов-просветителей в обществе и культуре вознесся на небывалую высоту, когда они, избавившись от господства традиции, с стали воплощать собой нерелигиозную духовную силу, которой суждено было окончательно восторжествовать в эпоху романтизма. Таким образом, увенчание бюста Вольтера лавровым венком воспринимается как своеобразная репетиция официальной церемонии, которой в 1791 году сопровождался перенос его останков в Пантеон: первое публичное чествование, дань уважения великому человеку со стороны народа. В том же роде склонны трактовать этот эпизод и историки литературы, называя его «триумфом» и «апофеозом».




Но все ли здесь так очевидно? История с «коронацией» звучит слишком красиво, чтобы быть правдой. И потом, ее каноническая версия, повторяемая уже два с половиной века, основана главным образом на рассказах близких Вольтеру людей, стремящихся представить сцену в выгодном для их кумира свете. Между тем некоторые современники не скрывали иронического в ней отношения. Противники просветителей, уязвленные успехом старого недруга, громогласно ею возмущались. И другие участники культурной жизни, не имевшие против Вольтера предубеждений религиозного или политического характера, говорили о «коронации поэта» в скептическом, насмешливом или даже откровенно враждебном тоне.

Луи Себастьен Мерсье, тонкий знаток театральной жизни, писал в своих «Картинах Парижа»: «Эта знаменитая коронация была в глазах всех здравомыслящих людей не более чем фарсом». Он не только не впечатлен зрелищем, он видит в нем лишь «шутовскую выходку», которая, хоть она и устроена восторженными почитателями Вольтера, вредит его престижу, поскольку изображение писателя оказывается беззастенчиво выставлено на всеобщее обозрение: «Любопытство, принявшее форму эпидемии, побуждало рассматривать его лицо, как будто душа писателя живет не в созданных им книгах, а на его физиономии».

Вместо апофеоза и триумфа Мерсье видит лишь уродливо-комический фарс, во время которого на великого писателя обрушиваются неистовые аплодисменты и неуместные своей фамильярностью знаки внимания. Неприятие Мерсье вызывает не сам факт оказания Вольтеру почестей, а лишь их форма, которая превратила автора «Эдипа» в забаву для толпы, приветствующей его как какого-нибудь комедианта – иступлено, не без подлинного почтения.

Вольтер

                                  Вольтер

Театральная сцена и правда могла показаться не вполне подобающей ареной для триумфа. Если театр по определению был местом действия героев, ищущих славы, — персонажей трагедийного жанра, в котором Вольтер много лет оставался непревзойденным мастером, — он также служил местом, где создавались и разрушались репутации авторов и актеров, чью судьбу решал суд зрителей, происки конкурентов, свист недовольных; театр был в равной мере пространством светских контактов элит и грубых забав простонародья, местом, где полиции стоило больших усилий обеспечивать общественный порядок; он был , наконец, центром формирования будущей культуры знаменитости, главными действующими лицами которой выступали актеры и актрисы, невзирая а отсутствие у них социального статуса. «Триумф» 30 марта 1778 года отнюдь не был официальной и торжественной церемонией, напоминая скорее разудалый народный праздник, подобие маскарада; неизвестно, понравился ли он самому Вольтеру. Вероятно, тот сознавал некоторую нелепость ситуации: когда маркиз де Вийет возложил ему на голову лавровый венок, он тут же, не обращая внимания на аплодисменты, его снял. Прилично ли получить при жизни такие почести?

Сцена с лавровым венком напоминает известный эпизод из истории литературы, хорошо знакомый людям эпохи Просвещения: речь идет о «коронации» Петрарки на Капитолии в 1341 году. Но увенчание лаврами Петрарки было по-настоящему торжественной церемонией, в которой участвовал представитель короля Роберта Неаполитанского, одного из крупнейших меценатов своего времени. Союз между прославленным монархом и знаменитым поэтом, столь распространенный во всей Европе вплоть до начала правления Людовика XIV, во времена Вольтера переживал кризис, и писатель знал это лучше, чем кто-либо. Но могла ли публика Комеди Франсез заменить собой короля? Не дискредитировала ли она автора? Не была ли карикатурная церемония в театре похожа скорее на бенефис какой-нибудь актрисы или певички, чем на чествование великого поэта?

В тот же день в лице Вольтера странным образом соединились репутация автора «Генриады» и «Эдипа», знаменитость фернейского изгнанника, чьи поступки и мнения были известны всей Европе, и, наконец, слава, будущая слава великого человека, которым он уже был для его поклонников, классика, которым ему еще предстояло стать. Поскольку Вольтер для нас – воплощение величайшего писателя эпохи Просвещения, первым из литераторов удостоившегося погребения в Пантеоне, мы видим в этом эпизоде лишь начало пути к посмертной славе. Но самому Вольтеру и его современникам ситуация представлялась менее однозначной. Можно ли было в интересе, проявляемом обществом к его персоне, разглядеть предзнаменование грядущей славы? Задача сложнее, чем это кажется нам сейчас, a posteriori; чтобы с ней справиться, надо было понимать связь между прижизненной знаменитостью человека и его образом, остающимся у потомства, поскольку он может гарантировать вечную славу.

«Вольтер и Жано»

                                 Вольтер

Именно эта двойственность, сочетание любопытства с восхищением, характеризует отношение к Вольтеру во время его визита в Париж. Не успел он подъехать к городским воротам, как его узнал один из стражников: «Черт возьми! Да это же господин Вольтер!» — воскликнул он. Известие о приезде Вольтера в Париж тут же стало сенсацией. «Литературная корреспонденция», издании е, всецело преданное великому философу, писала: «Даже появление призрака, пророка или апостола не вызывало бы такого удивления и восторга, какие произвел приезд господина Вольтера. Это маленькое чудо на какое-то время заслонило от нас все другие события». «Journal de Paris», первая французская ежедневная газета, основанная годом раньше, сообщала читателям, что появление Вольтера в столице стало настоящей «сенсацией»: «В кофейнях, театрах, клубах только о нем и говорят. Вы его видели? Вы его слышали?». Провинциальные газеты не упускали ни одной детали визита Вольтера в Париж, повторяли любую из его острот. Франсуа де Нефшато, видя всеобщее увлечение Вольтером, решил публично похвастаться встречей с кумиром, с которым они чудесно провели время – целый час; при этом он отказывался сообщать подробности встречи из соображений конфиденциальности, которыми, по его словам, и так слишком многие пренебрегают. «Знаменитость таит в себе то неудобство, — с деланным гневом писал он редакции «Journal de Paris”, — что рождает вокруг человека, ее добившегося, армию шпионов, готовых следить за всеми его действиями, речами, мыслями». Тем самым Нефшато доказывал, что знаменитость стала предметом рефлексии. Язвительная мадам Дюдеффан иронически замечала, что «весь Парнас, от подножия до вершины» устремился к Вольтеру. Впрочем, и она сама не смогла побороть желания повидаться с ним.

Итак, Вольтер вызывал всеобщий, хотя и не однозначный интерес. Однако сцена с лавровым венком в театре Комеди Франсез больше соответствовала великому мужу, стяжавшему славу, чем простой знаменитости. Церемония должна была еще при жизни Вольтера запечатлеть его посмертный образ в глазах современников, как будто бы они смотрели на него через призму вечности, как будто бы он, так сказать, уже умер. «Они решили меня уморить!» — пророчески заметил Вольтер, и хотя этой двусмысленной фразой он, вероятно, указывал на чрезмерность воздаваемых ему почестей, в ней можно увидеть и намек на близость церемонии посмертному триумфу. То же самое, толкьо в более торжественной форме, сказал в своей речи при приеме во Французскую академию Жан Франсуа Дюси, который через год после смерти Вольтера занял там его место: «Еще при жизни он, можно сказать, стал свидетелем своего бессмертия. Он сполна заплатил грядущим векам за право называться великим в своем веке». Примерно тот же смысл заключала в себе изготовленная несколькими годами раньше скульптором Пигалем статуя Вольтера, которая изображала последнего обнаженным. Хотя такой стиль и шокировал публику, он был выбран не случайно: болезненная худоба свидетельствовала о приближающейся смерти и оправдывала изображение писателя в виде античного героя. Вольтер уже стал великим человеком: он мог заранее получить часть тех почестей, которые готовили ему будущие поколения.

Вольтер

                     Вольтер за работой

Триумф в Комеди Франсез был более неоднозначным событием, проходившим в обстановке не столько торжественности, сколько всеобщего ажиотажа. Это проглядывало даже в самых лестных отзывах о вечере, например в заметке, помещенной в «Литературной корреспонденции», где сообщалось о возбужденности, суматохе, толкотне, царящих в театре. «Весь зал был погружен в полумрак из-за пыли, которую подняла возбужденная толпа, двигавшаяся бесконечным потоком, то прибывая, то убывая. Это исступление, этот прилив общего безумия продолжался более двадцати минут; господам актерам не без труда удалось наконец начать представление». A fortiori другие свидетели, чей настрой был менее благодушен, не упускали возможности пройтись на счет театральности вольтеровского «триумфа». Тот факт, что чествование Вольтера проходило на театральных подмостках, а главную роль в действе исполняла актриса, обряженная субреткой, придавал событию чуть ли не комедийный характер. Последовавшая спустя несколько недель смерть Вольтера и его почти тайное погребение продемонстрировали, что время официального признания писателя еще не наступило и что известность не ведет непосредственно к славе. Мерсье язвительно замечает, что «безудержные почести, которых он удостоился при жизни, лишили его почестей посмертных».

Проследим, что этот ниспровергатель авторитетов пишет дальше. Разоблачив возмутительное «шутовство» в Комеди Франсез, Мерсье снижает тон и сравнивает успех Вольтера у публики с популярностью комического актера Воланжа из «Забавного варьете», одного из новообразованных бульварных театров, отмечая, что знаменитость Воланжа намного превосходит знаменитость Вольтера. Грандиозный успех Воланжа и его вечного героя Жано, которого он играл в популярном фарсе, быстро снизил ажиотаж вокруг приезда Вольтера в Париж. Этот фарс, называвшийся «Жано или Кого ругают, того и бьют», был совсем не похож на трагедии Вольтера.

В характерной для пьесы сцене на голову Жано выливают содержимое ночного горшка, и он спрашивает себя о происхождении жидкости: «Это то, о чем я думаю?». Весь Париж несколько месяцев со смехом повторял его реплику. Комедия выдержала сотни представлений, а исполнитель главной роли стал модной личностью.

«Он развлекает публику не только на сцене, но и в светском обществе. Без него не обходится ни один приличный прием, и каждому такому приему он служит украшением. Недавно он подхватил легкий насморк; на следующий же день путь к его двери преграждало множество карет; благородные дамы послали справиться о его здоровье своих слуг, а мужчины, из числа самых знатных, собственнолично приехали его проведать. Никто не знает, сколько еще продлится это безумие». Так писал автор «Тайных мемуаров», ошеломленный коллективным помешательством, охватившим его сограждан. «Литературная корреспонденция», которая также упоминает о «грандиозном успехе» спектакля про Жано, в одночасье ставшего «героем нации», сожалеет об этом увлечении к трагедиям Вольтера всего через несколько недель после эпизода с «триумфом».

«В то время как на сто двенадцатое представление “Кого ругают, того и бьют” наблюдалось такое стечение народа, на первом представлении пьесы господина Вольтера “Спасенный Рим” не было арендовано и двух лож, а на третьем зал пустовал». Запасы общественного внимания ограничены: одна знаменитость вытесняет другую. Мерсье продолжает сравнение, проникая в самую суть материальной культуры знаменитости: «Кончилось тем, что изготовили фарфоровый бюст Жано наподобие того, какой был у Вольтера. Теперь его статуэтки стоят на каждом камине».

Вольтер

                                Вольтер

Это ироническое замечание затрагивает важный аспект понятия «знаменитость»: модель, лежащая в ее основе, не делает различий между великим писателем и простым комедиантом, между трагедией и бульварной пьесой. Как отличить великого человека, обладателя несомненного таланта, от клоуна, который вызывает восторг зрителей комическими репликами, — того, чьими трудами будут восхищаться потомки, от того, чей успех не продлится и года: как их отличить, если публика рукоплещет обоим с равной силой? В иронии Мерсье чувствуется горечь. Высмеивая повальную моду на «новинки», которая уравнивает подлинное величие с жалкими суррогатами, он указывает на политический, удивительно «современный» подтекст столь странной непоследовательности публики. «Итак, мы видим, — пишет он, — что нет нужды подвергать человека гонениям ни при его жизни, ни после смерти. Стоит возвыситься Вольтеру, рядом всегда найдется какой-нибудь Жано, который будет ему противовесом». Речь идет о способности людей адекватно воспринимать публичные выступления. Знаменитость Вольтера строилась не только на успехе его трагедий, но также и в первую очередь на популярности бесчисленных памфлетов и полемических статей, с помощью которых он на протяжении четверти века вел борьбу с религиозным фанатизмом и предрассудкам, став в глазах всей Европы олицетворением новой, активной и критической, философии просветителей.

Поиск места в публичном пространстве – сознательная философская стратегия, битва за истину, желание изменить нравы и настроения людей. Во что она превратилась, если публичное выступление станет обыкновенным зрелищем, а философ – лишь развлечением для публики, легко готовой сменить его на актера из балагана?

Если рассматривать увенчание Вольтера лаврами под таким углом, весь эпизод приобретает совсем иной смысл, гораздо более глубокий, чем ему обыкновенно приписывают. Это не столько неизбежный этап на пути от Ферне к Пантеону, сколько образное и противоречивое проявление знаменитости Вольтера. Его знаменитость неоднозначна. Служит ли она признаком его гения, как хотели думать его поклонники и те, кто примыкал к его точке зрения в диспутах? Или это просто веяние моды, свидетельство падения нравов, как полагали его противники? Или прав Мерсье, видевший в ней доказательство изменчивых желаний публики, «любопытства, принявшего форму эпидемии», которое даже самых великих писателей превращает в простой объект любования и развлечения, лишая их возможности работать? Другой наблюдатель, Симон Ланге, адвокат, журналист и памфлетист, выражает сходное мнение, упрекая публику в превращении писателя в «театрального героя».  Церемония чествования Вольтера была, на его взгляд, пустым фарсом, «ребяческим кривлянием, которого бы публика сама устыдилась, если бы только люди, собравшись вместе, не теряли способности думать. Разве не походило все это на игру марионеток, еще более непристойную, чем представление в бульварном театре, куда ходит чернь?». Бросается в глаза легкость перехода от «публики» к «черни». Если с XVIII века и до наших дней различные появления знаменитости становились столь легкой мишенью для критики, виной тому неоднозначное отношение к публике, чьи суждения принято порицать.

Историки не без основания подчеркивают повышение роли «публики» и «публичного мнения» в XVIII веке. Именно к ним теперь принято апеллировать в разговоре о достоинствах и недостатках театральных постановок, о несправедливостях в политической сфере и так далее.  Впрочем, восстановление публики в правах до сих пор остается незаконченным, неполным. Ее вечно подозревают в подверженности манипуляциям, в необъяснимой тяге к сиюминутному, в скоропалительных суждениях, вынесенных сердцем, а не разумом, в потакании своему любопытству, в поверхности.

Газеты тех лет, осуждая неумеренность восторгов публики перед Вольтером, противопоставляют ей беспристрастность суда потомков: «Могущественная секта пустила среди нас свои корни. Чего только она не делает, чтобы соблазнить чернь, обвести вокруг пальца толпу болванов и добиться своего! (…) Только наши потомки, лишенные какого бы то ни было предубеждения, пристрастия, партийного духа, смогут определить ему место, которое он заслуживает».

Здесь друг другу противопоставляются два типа времени и два общественных явления. Синхронность, сосуществование публики и знаменитости, способствует необъективности оценок и облегчает «оболванивание толпы», тогда как слава основана на беспристрастном суде потомков, олицетворяющих «людей вкуса» и культурные институты.

Таким образом, знаменитость – не просто переходной этап между репутацией писателя в «республике словесности» и посмертной славой великого человека. Она дает начало новым практикам и нарративам, зависящим от внимания прессы, от возросшего распространения портретных изображений, от интереса публики – явлений, суть которых стремились понять удивленные современники. Неожиданное (для нас) сравнение Вольтера с Воланжем-Жано, великого писателя с площадным шутом, свидетельствует о том, что знаменитость распространяется не только на литераторов и художников. Театр и зрелища – вот истинный мир знаменитостей; именно здесь по преимуществу и рождается культура знаменитости.




Из книги Антуана Лилти, «Публичные фигуры. Изобретение знаменитости (1750-1850).

Лилти А. Публичные фигуры: Изобретение знаменитости (1750-1850). – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018. – С. 25-40.

Перевод с французского П. Каштанова.