Историческая память в Польше

Польские восстания XIX века

Какое-то одно определяющее событие в своих историях обычно находят моло­дые и не очень большие страны, и это, как правило, обретение независимости. Но Польша — страна с очень богатой историей, и применительно к ней скорее правильно говорить не о событии, а о ключевом мотиве, который определяет то, как поляки думают об истории. И для польской культурной памяти таким ключевым вопросом является отношение к повстанческой традиции.

«Королевский пирог». Аллегория первого раздела Речи Поспо­ли­той. Гравюра Ноэля Ле Мира. Лондон

«Королевский пирог». Аллегория первого раздела Речи Поспо­ли­той. Гравюра Ноэля Ле Мира. Лондон, 1773 год
© The Trustees of the British Museum




В конце XVIII века территория Речи Посполитой была разделена тремя сосед­ними империями — Пруссией, Австрией и Россией. Первое время польская шляхта хоть и была очень этим расстроена, в первую очередь пыта­лась как-топриспособиться к новой ситуации. В начале XIX века она было начала связы­вать надежды на возрождение Польши с Наполеоном, но он по­тер­пел пораже­ние, и шляхте снова пришлось приспосабливаться к сложив­шимся условиям. Надо сказать, что условия эти были не такими трагическими. Так, на террито­рии России существовало царство Польское, или, как любят говорить поляки, королевство Польское, — практически отдельное государство со своей консти­ту­цией, своим бюджетом, своей армией, связанное с Россий­ской империей своего рода персональной унией.

Но в ноябре 1830 года в Варшаве началось восстание. Подняли его молодые люди, которые учились в школе для подхорунжих (это что-то вроде кадетской школы), и польские элиты поддержали их далеко не сразу: первое время они сомневались, стоит ли это делать. Восстание было подавлено и привело к очень серьезным последствиям: царство Польское было лишено автономии, очень много людей, до 200 тысяч человек, ушли в эмиграцию, многие оказались в Си­бири, многие погибли. На Польшу были наложены контрибуции, над Вар­шавой построили крепость, пушки которой смотрели на город, и так далее. Фактически русская армия оккупировала Польшу: Николай I говорил, что теперь, после восстания, он имеет право вести себя там как в завоеванной стране.

Взятие варшавского арсенала во время ноябрьского восстания 1830 года. Панорама Марцина Залеского. 1831 год

Взятие варшавского арсенала во время ноябрьского восстания 1830 года. Панорама Марцина Залеского. 1831 год
Muzeum Narodowe w Warszawie / Wikimedia Commons

В 1840-х годах было проведено несколько попыток восстаний на польских тер­риториях, которые отошли к Австрии и Пруссии, и в Кракове, который к этому времени обладал статусом вольного города, находившегося под попе­чением всех трех государств, — и в результате, утратив этот статус, оказался в составе австрийской провинции Галиции.

В начале 1860-х годов в России начали разворачиваться реформы и было от­ме­нено крепостное право. Петербург был очень озабочен тем, чтобы не допу­стить нового польского восстания, и попытался договориться с поляками. Для этого были заново восстановлены некоторые элементы польской автоно­мии: им раз­ре­шили открыть университет, поменять русских чиновников на поль­ских и так далее. Но в 1863 году в царстве Польском все-таки произошло восста­ние. Оно развивалось иначе, чем восстание 1830 года: у Польши уже не было авто­но­мии — и, соответственно, теперь там сражались не две армии, а российская армия и партизаны. Восстание снова было жестко подавлено.

Таким образом, в 1860-х годах повстанческая эпоха закончилась и вопрос о том, надо ли было вообще восставать, стал ключевым для поль­ского общества.

Критика

В качестве реакции возникли две школы размышления об истории и, соот­вет­ственно, о будущем Польши. Во-первых, так называемый варшавский пози­ти­визм — школа, к которой принадлежали писатели Болеслав Прус, Генрик Сен­кевич, Элиза Ожешко и другие. С их точки зрения, восстания поставили поль­скую нацию на грань выживания: огромное количество польской молоде­жи было сослано в Сибирь, отправилось на Кавказ воевать в рядах русской армии, уехало в эмиграцию или погибло на полях сражения. Они считали, что с этим надо решительно завязывать, а сосредоточиться следует на том, что они назы­вали «органической работой»: то есть работать, учиться, развивать пред­при­нимательство и экономику, науку и образование, таким образом увели­чи­вая «органическую силу» польского общества, и тогда свобода придет сама, без отчаянных и безрассудных порывов.

Эта идея становилась популярной не только в российской Польше, но и в дру­гих ее частях. Во-первых, там тоже происходили восстания, которые не помог­ли ничего добиться, а во-вторых, там поляки находились под очень жестким давлением формирующегося немецкого капитализма и подъема — полякам было страшно, что их сейчас просто задавят.

Станчик. Картина Яна Матейко. 1862 год

Станчик. Картина Яна Матейко. 1862 год
Muzeum Narodowe w Warszawie / Wikimedia Commons

Второй вариант реакции на восстание 1863 года возник в Галиции и получил название «краковская историческая школа».

Галиция — это самый отсталый в экономическом смысле район Польши, но весь пропитанный историей, с очень сильной шляхетской традицией. А повстанческая идея была очень тесно с этой традицией связана. При этом одним из отличий польской шляхты от русского дворянства была ее много­численность: если русские дворяне составляли 1–2 % населения, то польская шляхта — около 10 %, а в некоторых регионах, в том числе в Галиции, до 15 %. И в 1860-е годы там появилась партия, члены которой стали называть себя станчиками. Станчик — это имя шута, который в конце XV — начале XVI века жил при дворе польского короля и все время говорил королю и польской шлях­те неприятные вещи — издевался над их гонором, тщеславием и безрассуд­ством.

Станчики, как бы продолжая такую критическую традицию, ставят под сом­нение повстанческую идею, считая ее безрассудной и воплощающей все отри­цательные черты польской шляхты. При этом, в отличие от варшав­ских пози­ти­вистов, которые придерживались либеральных взглядов, станчики были консерваторами: для них капитализм был чем-то чуждым, они воспри­ни­мали его как непонятную гнилую силу, лишающую человека субъектности. Из их сре­­ды вышли два величайших польских историка XIX века — Юзеф Шуй­ский и Михал Бобжиньский, которые описывали историю Польши как историю недостатка трезвости, расчета, сдержанности, систематического усилия, исто­рию шляхетского эгоизма и заносчивости.

Героизация

Традиция героизации повстанческого движения тоже существовала, но скорее на индивидуальном уровне. Увидеть это можно, например, на знаменитом поль­ском Лычаковском кладбище, которое находится во Львове: там есть уча­сток, заставленный одинаковыми небольшими железными крестами, которые стоят рядами, как шеренги солдат. Под этими крестами похоронены люди, которые участвовали в восстании 1830–1831 годов. Если посмотреть на даты, написанные на этих крестах, мы увидим, что многие из этих людей умерли гораздо позже — скажем, в 1880-е годы. То есть после восстания про­шло уже 50 лет, а человека хоронят как повстанца — его идентичность свя­зана исклю­чительно с этим событием. И фактически в каждом следующем поко­лении поляков рождалось какое-то количество людей, идентифицирую­щих себя с этой повстанческой традицией.

Артур Гротгер. На поле боя. Из цикла «Полония». 1866 год

Артур Гротгер. На поле боя. Из цикла «Полония». 1866 год
Szépművészeti Múzeum / Wikimedia Commons

 

Артур Гротгер. Ковка кос. Из цикла «Полония». 1863 год

Артур Гротгер. Ковка кос. Из цикла «Полония». 1863 год
Szépművészeti Múzeum / Wikimedia Commons

Сразу после восстания 1863 года яркие трагические образы восставших создал польский художник Артур Гротгер. Сам он в восстании не участвовал и жил в это время в Вене, но после помогал спасавшимся от властей повстанцам, а сцены восстания рисовал на гравюрах — то есть произведениях, предназна­ченных для тиражирования.

Артур Гротгер. Оборона поместья. Из цикла «Полония». 1863 год

Артур Гротгер. Оборона поместья. Из цикла «Полония». 1863 год
Szépművészeti Múzeum / Wikimedia Commons

 

Артур Гротгер. Приют. Из цикла «Полония». 1863 год

Артур Гротгер. Приют. Из цикла «Полония». 1863 год
Szépművészeti Múzeum / Wikimedia Commons

 

Артур Гротгер. Траурные вести. Из цикла «Полония». 1863 год

Артур Гротгер. Траурные вести. Из цикла «Полония». 1863 год
Szépművészeti Múzeum / Wikimedia Commons

На территории Российской империи проявления этой традиции были прак­тически невозможны, в первую очередь из-за более жесткой, чем в Австрии, цензуры, поэтому напрямую художники и писатели о восстаниях не высказы­вались. Но сюжеты, напоминающие о героическом прошлом Речи Посполитой и былом триумфе польского оружия, возникали очень часто. Например, на кар­тине художника Яна Матейко русские бояре во время Ливонской войны кла­ня­ются польскому королю и великому князю Литовскому Стефану Баторию, оса­дившему Псков. Конечно, в 1872 году, когда эта картина была написана, уви­деть ее было очень приятно: она напоминала о том, что когда-то поляки были сильнее и должны стать сильнее в будущем.

Стефан Баторий под Псковом. Картина Яна Матейко. 1872 год

Стефан Баторий под Псковом. Картина Яна Матейко. 1872 год
Zamek Królewski / Wikimedia Commons

Восстание 1944 года

После окончания Первой мировой войны Польша была восстановлена и полу­чила независимость. После этого идея о том, что именно борьба — то есть пов­станческая традиция — привела к восстановлению независимой Польши, стала важным мотивом исторического воспитания молодежи. При этом никто не за­давал вопроса, почему чехи, которые никогда не восставали, получили незави­симость в том же 1918 году  .




Во время Второй мировой войны в Польше было одно из наиболее развитых движений Сопротивления: польская Армия крайова все время активно боро­лась с немецкой оккупационной армией. В 1944 году, когда советские войска уже подходили к Варшаве, руководители этой армии решили поднять в городе антинемецкое восстание. Оно было таким же или даже более безрассудным, чем восстания XIX века: поляки были очень плохо вооружены и рассчитывали только на то, что Красная армия продолжит наступление, немцы будут про­дол­жать отступать и повстанцы встретят Красную армию как хозяева Варшавы. Но Красная армия остановилась на берегу Вислы, и немцы стали систематиче­ски уничтожать повстанцев и Варшаву. В результате город, который к лету 1944 года оставался более или менее целым, через два месяца, к концу вос­ста­ния, был разрушен более чем на 90 %, погибло 200 тысяч мирного населения.

Повстанческий патруль в Варшаве. 1 августа 1944 года

Повстанческий патруль в Варшаве. 1 августа 1944 года
Muzeum Powstania Warszawskiego / Wikimedia Commons

Конечно, это восстание уходит корнями в традицию героизации повстанче­ско­го движения. И в послевоенной Польше снова начались споры о том, надо было восставать или нет: например, с невероятный остротой этот вопрос стоит в филь­мах Анджея Вайды «Пепел и алмаз» и «Канал».

Современная Польша

В 2004 году под патронатом мэра Варшавы Леха Качиньского, который в 2005–2010 го­дах был президентом Польши, открылся Музей Варшавского восстания. Это очень современный музей с превосходной экспозицией, которая очень мощно воздействует на человека. Про Варшавское восстание там расска­зы­вается все — но нигде не встает вопрос о том, было ли оно оправданным. Для того чтобы задаться такими вопросами, нужно было бы вернуться к крити­ческой традиции станчиков или варшавских позитивистов. Но сегодняшние польские власти считают правильным историческим нарра­тивом героизацию повстанческой традиции, поскольку таким образом вся история страны превра­щается в историю героев и жертв. И конечно, такой нарратив никаких вопросов не допускает.

Алексей Миллер для издания Арзамас.